Комментарии

«С одной стороны, у нас очень сексоцентричная культура, с другой — мы даже гениталии не можем называть своими именами». Белла Рапопорт о сексе, менструации и принятии себя

Как полюбить своё тело, почему важно говорить о месячных вслух, чем хорош секс с феминисткой — эти и другие вопросы мы обсудили с журналисткой и исследовательницей Беллой Рапопорт в интервью, которое подготовили вместе с магазином для взрослых IntimShop.

Я перечитывала недавно ваши интервью. Вы рассказывали про своё детство, военные городки, суровые условия… Были ли в таких обстоятельствах разговоры с родителями о менструации? 

Мои родители — относительно прогрессивные. У меня была книжка-комикс «Откуда берутся дети» от каких-то советских авторов. Она, конечно, очень сфокусирована на репродуктивных особенностях. Её героями были мама, папа и два ребёнка. Помню, там была картинка, на которой девочка рассматривает свои трусы и ей другие персонажи что-то рассказывают про то, что у неё будут месячные. То есть я теоретически понимала, что у меня тоже будут. Но на практике, когда они пришли, удивилась и почувствовала себя очень странно.

Первые месячные — это был ужас?

У меня заболел живот и во мне что-то «забулькало», поэтому да, был ужас. Я не совсем понимала, что происходит. Была догадка, что это месячные, но просто представьте: мне 11, и тут я просыпаюсь утром с такими ощущениями. Помню, к маме пошла и спросила, а она сказала: «Да, у тебя месячные». 

И это был спокойный разговор с мамой, без всяких обмороков?

Да! Мама у меня в этом плане супер. 

А вы сталкивались с какими-нибудь проявлениями стигмы вокруг менструации в школе? 

В школе все мои одноклассницы говорили, что у них нет месячных. Поэтому я тоже их скрывала. Мне казалось, что я какая-то очень странная, раз у меня они есть, а у всех моих одноклассниц (нам по 14 лет) ещё нет. В принципе, я не могу сказать, что со временем культура стигматизации как-то сильно изменилась. Помню, когда мне было уже 20 с лишним и мы все были якобы «сексуально раскрепощённые» — занимались сексом в туалете клубов — прокладки всё равно прятали в рукав, как наркотики. Месячные всё ещё скрывались и назывались всеми этими дурацкими эвфемизмами вроде «тёти из Краснодара».

А сейчас эта обстановка изменилась?

Сейчас, конечно, да. Во многом благодаря интернету и тому, что все об этом разговаривают. Мне себя тоже пришлось довольно сильно перевоспитывать и выкорчёвывать старые привычки. Помню, пять или шесть лет назад купила себе менструальную чашу и решила обсудить это в Face­book. Там оставили много комментариев, и для меня это было настоящим освобождающим опытом: на виду у всех я обсуждаю менструальную чашу!

А сейчас все их обсуждают. Ну, почти все. Я всё ещё вижу периодически архаичное брюзжание в духе «а давайте ещё обсуждать, как мы срём!» Но, тем не менее, всё равно обсуждения стало куда больше, и это очень заметно. 

Менструальные чаши — современная экологичная альтернатива прокладкам и тампонам. В отличие от стандартных предметов гигиены, которые каждый месяц горами уезжают на свалку, пользоваться чашей можно долго — до 10 лет. Однако некоторые отказываются от покупки из-за цены: обычно чаша стоит 2000–3000 рублей. Магазин IntimShop решил сделать этот предмет гигиены доступным для всех и выпустил менструальные чаши под своим брендом Hot Plan­et по цене 390 рублей. 

Менструальные чаши Hot Plan­et созданы из безопасного медицинского силикона, гибкие и мягкие, подстраиваются под форму тела и легко извлекаются после использования благодаря специальному хвостику на конце изделия. В линейке два размера: S и L.

Стыд из-за менструации — часть истории про нелюбовь к своему телу. Когда вырастаешь в такой сложной обстановке, трудно сделать первый шаг к тому, чтобы начать его любить. Как это было у вас? 

Ой, у меня очень сложные отношения с телом. Теперь они, конечно, стали гораздо лучше, чем были, но всё равно сохранилось много всяких остаточных последствий. Например, моё восприятие волосяного покрова, из-за которого я не могу фотографироваться без штанов. 

В 2014 году я принимала участие в благотворительном спектакле «Монологи вагины». Помню, что перед репетициями мы много болтали и обсуждали свою телесность, секс, и на репетициях слово «вагина» было произнесено много раз. Для меня это тоже было очень освобождающе — после этого я, кстати, начала спать с женщинами. Потому что у меня изменилось отношение к ним, то есть отношение к виду такого типа тела, как у меня, а значит, и к чужому похожему тоже.

В одном из интервью вы говорили, у вас были сложности с восприятием своего тела ещё и потому, что красота ассоциировалась с некой русскостью — мелкие черты лица, прямые волосы, — а вы чувствовали свою инаковость, еврейскость. Что сейчас? 

Это зависит от контекста. Я, например, до сих пор вижу, что пишут обо мне в интернете: «усатая, волосатая, кудрявая». Причём «кудрявая» используется как ругательство. Тело у меня, конечно, ближе к конвенциональному, но тем не менее имеются грудь, живот, бёдра широкие. Это всё атрибуты «средиземноморской фигуры», из-за которой я всё ещё иногда чувствую себя некомфортно, потому что она «нежурнальная». 

Изменилось ли моё отношение к своему телу? Ну, например, на Pin­ter­est я сохранила картинку с кудрявыми луками. Именно не с локонами, а с лохматыми кудрями. Раньше я никогда не видела столько подобного контента. И это меня тоже очень с собой примирило. И в целом теперь разнообразные типажи внешности стали больше видны. Но я замечаю, что всё равно есть такое мнение, что именно прямые волосы — это женственно. Я видела у кого-то в Twit­ter — я себя гуглила, естественно, делаю это периодически — мем в духе «что если Беллу Рапопорт сделают женщиной». Там мне просто прифотошопили прямые длинные волосы. 

Стыд собственного тела — это не только теоретически плохая вещь, он ещё и усложняет жизнь на практике. Например, портит секс. Можно ли сказать, что секс с женщинами, которые становятся феминистками, улучшается?

Да! Сначала я спала с мужчинами, а потом я стала спать с женщинами. И я не отказываюсь от этой первой части моей биографии. Я не была подавленной лесбиянкой, просто у меня изменились представления о сексе, и он стал лучше.

Моё отношение к сексу стало очень осознанным. Теперь я не занимаюсь им тогда, когда не хочу. Раньше у меня было очень много секса с людьми, которых я не хотела, в местах, в которых я не хотела, тогда, когда я не хотела. Я делала много всего, чего не хотела, просто потому, что «я же должна быть такой раскованной классной женщиной и не должна обламывать мужчину». Ещё у меня было много пьяного секса.

У меня сложные отношения с собственным телом, поэтому мне нужна близость, мне нужен комфорт, и сейчас я могу себе их позволить. Я говорю с партнёршами о моих ожиданиях и границах. Занимаюсь сексом только тогда, когда чувствую, что могу расслабиться и обсудить с ними процесс и моё тело тоже. Раньше я думала: главное, чтобы не заметили, что у меня эпиляция где-то там не сделана. У меня даже либидо зависело от того, сделана ли эпиляция. Если я её делала, то шла и срочно искала, с кем бы заняться сексом, чтобы она «не пропала зря». Сейчас дела с этим обстоят гораздо лучше. Это связано и с феминизмом, и с тем, что мой нынешний секс происходит не с мужчинами.

А почему сексуальный опыт с мужчинами был плох?

Думаю, что мужчины другого поколения, у которых есть интернет и секс-просвет, лучше стараются. И это потому ещё, что женщины нового поколения знают, что им не обязательно заниматься сексом тогда, когда его от них ждут, и знают, что секс — это не только фрейдовское «пенис в вагину».

Но во времена моих первых опытов меня готовили к боли. У меня была очень болезненная дефлорация. Когда я стала спать с женщинами, некоторые партнёрши рассказали, как они кого-то дефлорировали очень старательно, читали что-то, чтобы не было больно. Только тогда я начала понимать, что так можно было.

Может быть, если бы культура была другой, я бы и с мужчинами, и с женщинами спала. Но сейчас с мужчинами я спать не хочу. По вот этой причине: была такая культура, которая призывала меня терпеть, не призывала мужчин стараться, чтобы мне было хорошо, — а сейчас я получаю больше удовольствия. И да, даже самый средний секс с женщинами был гораздо лучше, чем самый классный секс с мужчинами. Хотя я понимаю, что с женщинами тоже бывает так себе: случается насилие и вообще всё может быть плохо.

Вы упомянули про пагубное восприятие секса как «пенис в вагину». А как сделать, чтобы его перестали воспринимать исключительно как проникновение?

Над этим надо очень много работать, потому что это глубоко укоренившееся в культуре представление. У моей партнёрши её гетеросексуальная подруга спрашивала: «Как вы трахаетесь? Вы писями трётесь?» — потому что многим просто невозможно представить секс без прикосновения гениталий. 

Есть идея, что «секс, когда нет члена, — ненастоящий». Хотя и гетеросексуальные пары могут заниматься сексом без проникновения, и очень круто, если понятие секса удастся расширить до кучи разных практик, где проникновение лишь одна из них. 

Мне проникновение тоже нравится, особенно когда это делает женщина руками, — нет ничего в нём плохого, если не ставить его центром всего происходящего и единственной легитимной практикой.

Я правильно понимаю: чтобы изменить эти представления о сексе, хорошо бы вообще его отделить от дискурса продолжения рода?

Да, конечно. Секс и так от него отделён, его просто искусственно к нему приписывают. Та же гетеросексуальность обосновывается как единственная норма тем, что она приводит к рождению детей. Хотя сейчас реально люди начинают рожать в 35 лет, а до этого — серийная моногамия и много секса, который не приводит к зачатию. С другой стороны, есть гомосексуальные пары, особенно женские, с детьми, которые зачаты без помощи секса.

Есть очевидная для большинства идея, что менструация — это про женскую физиологию и женское тело. При этом большой процент феминисток считает, что пагубно смешивать женскость и менструацию. Как вы к этому относитесь?

Говорить «менструация — это только женское» — всё равно что сдавать квартиру только славянам. Это исключает огромное количество людей, у которых есть месячные, или женщин, у которых нет месячных, например мою маму. Раз у неё перестали идти месячные, значит, она не женщина теперь? А моя подруга, у которой никогда не было месячных, потому что у неё гормональные сбои? Женскость и месячные можно связывать, и это важно, но нужно понимать, что есть много вариантов. 

Новая этика неразрывно связана с интимными отношениями, поэтому всем очень страшно: неужели перед сексом теперь нужно получать нотариально заверенное согласие? 

О боже, секс по согласию, какой ужас! Вот у меня секс только улучшился, когда я стала заниматься им более осознанно. Да, окей, стало менее спонтанно, зато теперь я всегда знаю, чего хочу, и знаю, что не буду делать людям того, чего они не хотят.

А флирт? Не думаю, что культура согласия уничтожит флирт и сексуальность. Мы же не считаем, что если будем много говорить об отношениях, то между нами умрёт любовь. Вот, и тут то же самое: если мы будем много говорить о сексе, ничего не умрёт. С одной стороны, у нас очень сексоцентричная культура, а с другой — мы даже гениталии не можем называть своими именами.

Идеальный секс по согласию в вакууме всегда предваряется долгим разговором о допустимых и недопустимых практиках. Секс без беседы перед ним вообще возможен?

Мне комфортно с разговором, потому что у меня специфические отношения с телом и близостью. Есть те, кому комфортно иначе. Есть те, кому комфортен секс на одну ночь, но там тоже важно обсудить, чего нельзя делать. Я не могу дать всем общий регламент, потому что у всех разные представления о комфорте, телесности и границах, и все получают удовольствие от разных вещей. Но, например, такие практики, как БДСМ, я без обсуждения представить не могу. Так что всё зависит от ситуации и контекста. 

А если оба участника выступают за идею согласия и не хотят никакого насилия, но не поговорили перед сексом? Представим, попадают они в постель, и человек лезет не туда. Ему говорят «стоп», он прекращает. Этот эпизод уже считается эпизодом насилия? 

Ну, вот я, например, спрашиваю перед тем, как сунуть палец. Хотя если я уже давно занимаюсь с человеком сексом и знаю, что он любит проникновение, могу не спрашивать. Но в целом мне кажется странным совать в людей предметы без спроса. Нормальный вопрос: «Можно палец?». И ответ, например: «Максимум два».

То есть, если не состоялось беседы перед сексом, оптимально спрашивать разрешения перед каждым следующим действием?

Да, мне кажется, это нормально. Тут же дело ещё и в банальном «нравится — не нравится». Например, есть точки, за которые меня трогать вообще бессмысленно. Какие-то прикосновения меня возбуждают, а некоторые не принесут никакого результата. Спрашивать нужно не только чтобы «не дай Бог не посадили за насилие», но и чтобы сделать секс более эффективным. 

Мы вырабатываем новый язык и новые представления о границах. Я сама не всегда знаю, какие у меня границы. Иногда только на следующий день понимаю, что мне что-то не понравилось, и только постскриптум прошу партнёршу чего-то больше не делать.

А можно ли осудить, подвергнуть культурно-медийной порке человека, который сделал с вами что-то такое, что на следующий день не понравилось? 

Я накладываю санкции только если человек делает что-то второй раз или равнодушен к моему отказу.

Тут всё однозначно, это уже насилие. А если согласие было дано, но с недостаточным энтузиазмом, а партнёр этого не заметил?

Есть много людей, которые не дают достаточно пространства для отказов. Например, посмотрим на социализацию мужчин и женщин. Мы живём в мире, где одних учат много заниматься сексом и вообще не думать об эмоциях, а других — не задумываться о своих границах. В таком культурном дисбалансе ответственность во многом лежит на тех, кто находится в положении силы. И они должны, блин, обзавестись эмоциональным интеллектом, чтобы у женщин появилось пространство для того, чтобы говорить нет!

В обществе есть представление, что существуют «мужская сексуальность — неудержимая, звериная, с неконтролируемыми потребностями и невозможностью удержаться» — и «женская сексуальность — романтическая, пассивная, зависящая от настроения и погоды». Как вы относитесь к этой идее?

Идея мне не нравится, потому что любая биологизация — это зло, нет идентичности, кроме дискурсивной, а гендер — это социальный конструкт. Социальные конструкты могут меняться. Токсичная маскулинность, в том числе, утверждается вечным желанием секса.

Знаете, у меня было много партнёров-мужчин, и я не могу сказать, что они любили секс. Им было важно просто засунуть член в женщину для галочки, в качестве достижения. А сам процесс их не особо интересовал. Кроме того, у меня есть друг-гей, мой ровесник. Он говорит, что новая зумерская, менее сексоцентричная культура позволяет ему чувствовать себя свободнее. Потому что сложившаяся до этого гейская идентичность очень завязана на сексе. Hor­net, Grindr (мобильные приложения для знакомств, предназначенные для геев и мужчин-бисексуалов. — Прим. ред.), групповой секс, все дела. Тут присутствует эдакая двойная маскулинность — как будто бы если ты не всегда хочешь секса, ты и не гей.

А что делать, чтобы изменить эти стереотипные представления?

Поможет секс-просвет и популяризация академического знания за пределами академии, размывание гендерных ролей, критический анализ гегемонной маскулинности. В том числе просветительской работой должно заниматься государство. Знание способствует расширению возможностей. Моя идентичность и сексуальность поменялась за 20 лет очень сильно, потому что я увидела варианты, которых раньше не знала.

Авторизуйтесь

Для возможности добавлять комментарии

Авторизуясь, вы соглашаетесь с условиями пользовательского соглашения ➝ и политикой обработки персональных данных ➝

Ошибка соединения с сервером.