Знать
17 апреля

«Мама не вернётся». Отрывок из семейной саги Энн Пэтчетт «Голландский дом»

Современная сказка о детях-сиротах с таинственным особняком и злой мачехой.

Издательство «Синдбад»
Издательство «Синдбад»Издательство «Синдбад» основано в 2010 году. Своё предназначение видим в том, чтобы донести до отечественного читателя лучшие образцы современной зарубежной литературы.

Роман американской писательницы Энн Пэтчетт — это история брата и сестры, которые крепко связаны друг с другом и совершенно оторваны от отца и матери. Всё начинается как в классической сказке: мать рано покидает детей, а отец приводит в дом злую мачеху, которая вытесняет детей из их семьи и их дома. Дэнни и Мэйв, рано выброшенные во взрослую жизнь, становятся семьёй друг для друга. Но дом — Голландский дом, старинный, таинственный особняк — не даёт им забыть о прошлом. Мы публикуем отрывок, в котором мама постепенно и мучительно исчезает из жизни детей.

Женское присутствие было мерилом благополучия, а это значило, я был более благополучен, чем Мэйв. С тех пор как ушла мама, Мэйв без конца возилась со мной, но никто не возился с ней. Сэнди и Джослин присматривали за нами, это да. Они заботились о том, чтобы мы были чистыми и сытыми, чтобы у нас были с собой школьные обеды и наши скаутские взносы были уплачены. Они любили нас, я знаю, но в конце каждого дня они уходили домой. Я не мог, если мне приснился кошмар, залезть под одеяло к Сэнди или Джослин, а постучаться к отцу мне даже в голову не приходило. Я шёл к Мэйв. Она научила меня обращаться с вилкой. Она приходила на мои баскетбольные матчи, знала всех моих друзей, проверяла мои домашние задания, каждое утро целовала меня перед школой и каждый вечер перед сном, вне зависимости от того, хотелось мне этого или нет. Она непрестанно, неустанно говорила, какой я добрый, умный и ловкий и что я смогу стать настолько классным парнем, насколько сам захочу. Ей всё это так здорово давалось, при этом никто не делал того же для неё.

— Обо мне заботилась мама, — сказала она, удивившись, что мне вообще могло такое в голову прийти. — Малыш, из нас двоих везунчик — я. В отличие от тебя я провела с ней много лет. Я и представить не могу, как сильно ты, наверное, по ней скучаешь.

Но как я мог скучать по той, которую совсем не знал? Мне в то время было три года, и если даже я понимал, что происходит, теперь напрочь забыл. Это Сэнди мне всё рассказала, хотя что-то, разумеется, я узнал от сестры. Когда мама начала пропадать из дома, Мэйв было десять. Однажды утром она выбралась из постели, раздвинула шторы, чтобы посмотреть, не выпал ли за ночь снег. Каждую зиму Голландский дом промерзал. В комнате Мэйв был камин, и Сэнди неизменно подкладывала сухие поленья на решётку, под которой лежала куча смятых газет, так что по утрам Мэйв оставалось лишь чиркнуть спичкой — ей разрешали это делать с восьми лет. («На восьмой день рождения мама подарила мне коробок спичек, — однажды рассказала она. — Когда ей самой исполнилось восемь, она тоже получила в подарок коробок спичек от своей мамы, которая всё утро учила её их зажигать. И вот мама показала мне, как разводить огонь, а вечером того же дня разрешила самой зажечь свечи на деньрожденном торте».) Мэйв разожгла камин, надела халат, влезла в тапочки и пошла в соседнюю комнату проведать меня. Мне было три года, я спал. В этой истории я никак не участвовал.

Затем она прошла по коридору к родительской комнате и никого там не обнаружила; кровать была застелена. Мэйв вернулась к себе в комнату и собралась в школу. Почистила зубы, умылась и была уже почти одета, когда Флаффи пришла, чтобы её разбудить.

— Каждое утро ты меня опережаешь, — сказала Флаффи.

— Значит, буди меня пораньше, — сказала Мэйв.

Флаффи ответила, что это ни к чему.

Мамино отсутствие было необычным, но случилось это не впервые. Ни Сэнди, ни Джослин, ни Флаффи не казались встревоженными. Ну а раз они спокойны, причин для беспокойства нет. Обычно Мэйв в школу отвозила мама, но в то утро с ней поехала Флаффи, обед ей упаковала Джослин. Из школы в то день её тоже забрала Флаффи. Когда Мэйв спросила, где мама, Флаффи пожала плечами: «С папой, наверное».

Мама не вернулась к ужину, и, когда пришёл отец, Мэйв спросила его, где мама. Он сгрёб её в охапку и поцеловал в шею. В те дни подобное всё ещё было в порядке вещей. Он сказал, что мама уехала в Филадельфию навестить друзей.

— И не попрощалась?

— Она попрощалась со мной, — сказал отец. — Уехала рано утром.

— Я рано проснулась.

— Значит, она проснулась ещё раньше и попросила, чтобы я передал тебе, что она вернётся через день-другой. Время от времени каждому нужно отдыхать.

— От чего? — спросила Мэйв, имея в виду: От меня? От нас?

— От дома. — Он взял её за руку и повёл ужинать. — Это место требует много внимания.

Сколько, интересно, внимания требовал дом, когда всю основную работу делали Джослин, Сэнди и Флаффи, когда рабочие в саду поддерживали лужайку в опрятном виде, сгребали опавшие листья, убирали снег, да и Мэйв изо всех сил старалась помогать.

Мама не вернулась и на следующее утро, в школу и из школы Мэйв снова возила Флаффи. Но когда на второй день они зашли в дом, мама была на кухне, пила чай с Сэнди и Джослин. Я играл на полу с кастрюлями — снимал с них крышки.

— Она выглядела такой уставшей, — сказала мне Мэйв. — Как будто всё это время не спала.

Мама поставила чашку и усадила Мэйв к себе на колени. «Радость моя, — сказала она, поцеловав её в лоб, поцеловав прядку её волос. — Моя любовь».

Мэйв обвилась руками вокруг маминой шеи, уткнулась головой ей в грудь и вдыхала её запах, пока мама трепала ей волосы. «Это чья такая девочка? — спросила она у Сэнди и Джослин. — Чья эта красивая, добрая и умная девочка? Что я такого сделала, чем её заслужила?» Эта история с различными вариациями повторялась ещё трижды.

В течение следующих двух месяцев мама снова исчезала — на две ночи, потом на четыре, потом на неделю. Мэйв стала просыпаться по ночам, заглядывать в комнату родителей, что-
бы убедиться, что мама по-прежнему там. Бывало, мама не спала, замечала Мэйв за дверью и откидывала одеяло, чтобы та, бесшумно прокравшись через комнату к кровати, припала
к тёплому изгибу её тела. Все мысли тут же улетучивались, и она засыпала в маминых объятиях, под мамино сердцебиение, ощущая на себе её дыхание. Ничто другое в её жизни не могло
с этим сравниться.

— Почему ты ушла, не попрощавшись? — спрашивала её Мэйв, мама в ответ лишь качала головой.

— Прощаются при расставании. А я никогда-никогда с тобой не расстанусь.

— Она была больна? Ей становилось хуже?

Мэйв кивнула:

— Она превращалась в призрак. Похудела за неделю, потом стала бледнеть, таяла с каждым днём. Мы все будто скукоживались. Когда она возвращалась, плакала дни напролёт. После школы я приходила к ней, сидела у неё на кровати. Иногда с ней в постели был ты, играл. Когда папа бывал дома, то постоянно выглядел так, будто пытается поймать её — типа, знаешь, оставалось только руки расставить. Сэнди, Джослин и Флаффи стали нервными как кошки, но об этом никто не упоминал. Её отсутствие было невыносимо, когда она возвращалась, тоже было невыносимо, но по-другому — от осознания, что она снова исчезнет.

Когда однажды она действительно снова исчезла, Мэйв спросила отца, когда она вернётся. Он посмотрел на неё, очень долго не отводил взгляд. Он не знал, какую часть правды можно открыть десятилетней девочке, и в итоге решил рассказать всё как есть. Он ответил, что мама не вернётся. Она уехала в Индию и больше не вернётся.

Мэйв так и не смогла определиться, что было хуже — что мама уехала или что Индия находится на другой стороне Земли. «Нельзя просто так взять и уехать в Индию!»

— Мэйв, — сказал он.

— Может, она ещё не уехала! — Она не поверила ему, ни единому его слову, но если у истории есть начало, её необходимо закончить.

Отец покачал головой и даже не потянулся к ней. Это, пожалуй, самая странная часть всего произошедшего.

Собственно, на этом история о том, как нас бросила мама, и заканчивалась. Должны были последовать вопросы, хоть какие-то объяснения. Если она действительно в Индии, значит,
отцу следовало отправиться за ней, вернуть её домой. Однако ничего этого не произошло, потому что однажды утром Мэйв перестала подниматься с постели. Перестала ходить в школу. Сэнди приносила ей манную кашу на подносе, присаживалась на краешек кровати, пыталась уговорить её съесть хотя бы две ложечки, но, по её словам, уговорить Мэйв было не так-то просто. Для всех причина недуга была очевидна: девочка скучает по маме. Так или иначе, все они были объединены этим страданием, поэтому позволили ребёнку замкнуться в собственном горе, и никого не настораживал тот факт, что вот она выпила апельсинового сока, затем стакан воды, потом целый чайник ромашкового чая. Она брала чашку с собой в ванную, снова и снова её наполняла, пока наконец не опускала голову и не прикладывалась к крану. Флаффи приносила меня в комнату Мэйв, укладывала к ней на постель, и Мэйв читала мне перед сном. Затем однажды днём, примерно через неделю после маминого ухода, Мэйв не проснулась. Флаффи трясла её, трясла, в итоге взяла на руки и снесла по ступенькам вниз к своей машине.

Где были все? Куда запропастились отец, Сэнди, Джослин? Где был я? Сэнди сказала, что не помнит. «Ужасное было время», — она покачала головой. Ей было лишь известно, что Флаффи отвезла Мэйв в больницу, внесла её в приёмный покой, где медсёстры приняли спящего ребёнка. Мэйв пробыла в больнице две недели. Врачи сказали, диабет мог развиться в результате потрясения или вируса. У тела множество возможностей подавить то, что ему непонятно. В больнице Мэйв то приходила в сознание, то опять впадала в забытьё, а врачи пытались стабилизировать уровень сахара. Всё случившееся было частью сновидения. Она убедила себя, что маму просто не пускают к ней — что-то вроде наказания им обеим за то, что она, Мэйв, совершила, только не может вспомнить, что именно. Её приходили навещать сёстры милосердия — все мамины подруги. Две девочки из школы Святейшего Сердца вручили ей открытку, подписанную всем классом, но им не разрешили остаться. По вечерам приходил отец, но он почти ничего не рассказывал. Клал руку на лодыжку Мэйв поверх одеяла и всё твердил, что пора выздоравливать, что она всех очень напугала. Джослин, Сэнди и Флаффи по очереди дежурили у её постели. «Одна из нас с тобой, другая с братом, третья с отцом, — говорила Сэнди. — Обо всех позаботимся». Сэнди говорила, что, когда подступали слёзы, ей приходилось дожидаться, пока Мэйв заснёт, а уж потом выходить в коридор поплакать.

Когда Мэйв выписали домой, стало только хуже. Все решили, что, раз мамин уход так подорвал её здоровье, дальнейшие разговоры о маме её убьют. Голландский дом порос тишиной. Сэнди, Джослин и Флаффи посвятили себя моей сестре, иглам, инсулину. Они были в ужасе от того, как сильно меняет её каждый укол. Отец и вовсе отстранился. Всё кончилось тем, что Флаффи, которая в те дни спала вместе с Мэйв, однажды посреди ночи снова отвезла её в больницу. Её снова стабилизировали, снова отправили домой. Мэйв плакала, рыдала, пока отец не заходил к ней в комнату и не просил успокоиться. Все они стали персонажами худшей сказки из возможных. Отец выглядел столетним стариком. «Хватит, — говорил он так, словно его язык не слушался. — Перестань».

И в конце концов она перестала.