Знать
23 января

Санкт-Петербург XIX века глазами Анны Листер. Отрывок из книги «Джентльмен Джек в России»

Записки из личных дневников отважной путешественницы.

Издательство «МИФ»
Издательство «МИФ»Мы читающие и ищущие, обыкновенные, но исключительные, боящиеся и мечтающие. Чувствующие бессмертие книг. И в прикосновении к ним — несокрушимость своей силы, неизмеримость своих возможностей.

Анна Листер — путешественница, альпинистка и литератор. Мужская манера одеваться и «неженские» интересы принесли ей прозвище Джентльмен Джек. Книга «Джентльмен Джек в России» основана на материалах из личных дневников Анны Листер. Эта часть записей до сих пор оставалась нерасшифрованной и неопубликованной. Мы публикуем отрывок из главы «Санкт-Петербург. 16 сентября — 7 октября 1839 года».

Через пару минут экипаж остановился у симпатичного неоклассического особняка с сине-жёлтой вывеской над входом: «Книготорговля Л. Диксона». Лёгкий толчок — и остеклённая дверь мягко поддалась, разбудив золотой колокольчик. Вместе с ним проснулась вежливая улыбка на упитанном свежем лице продавца за стойкой. Это был сам Лука Диксон, уважаемый столичный торговец, книголюб и букинист. Здоровый румянец, крепкая уверенная фигура, деловитый с портновским шиком костюм, хрустящий крахмальный воротничок сорочки, ионические завитки на висках, ампирные гирлянды ухоженных бакенбард, истово синий блеск смеющихся глаз — совершено всё в мистере Диксоне говорило, что он преуспевает.

Торговец держал магазин в самом центре светского Петербурга. Рядом — министерства, дворцы, через площадь — резиденция императора. Кругом живут аристократы, генералитет, биржевики — читают, собирают библиотеки. Но больше Диксон любил гениев. Они оставляли в его лавке очаровательные в своей незавершённости мысли и немыслимые по своим размерам долги, оплачивать которые не спешили. И всё им сходило с рук — ведь гении были на шаг от вечности, куда так мечтал попасть мистер Диксон. И не просчитался: он попал в историю русской культуры благодаря гениальным должникам и первому среди них — Александру Пушкину.

Поэт частенько у него бывал — влетал, разбивая вдребезги вежливый колокольчик. И уже с порога неслись обещанья — оплачу, погашу, да-да-да, непременно, но завтра, завтра. Диксон недоверчиво ухмылялся и выставлял на прилавок одну за другой стопки свежих книг. Мемуарист Яков Грот (один из тех, кто обеспечил Диксону путёвку в вечность) однажды зашёл в лавку и увидел, как неугомонный Александр Сергеевич громко по-русски требует от смущённого Луки предъявить ему биографии Шекспира — все, какие есть, и немедленно. Иногда Пушкин покупал прелестные мелочи — в 1836 году приобрёл книжку-раскраску дочке на именины.

Через два года после смерти поэта к Диксону впервые пришла Листер. Торговец встретил её с особым почтением — англичанка, без мужа, в России, только приехала и тут же к нему, в книжный магазин.

К тому же эксцентричная мисс оказалась с недюжинным мужским умом — это он понял сразу, как только услышал первые строчки её длинного списка. Гостья желала подробнейшую карту Санкт-Петербурга, точную карту дороги до Москвы, путеводители, планы столичных рудников, отчёты о местной торговле, отчёты о местной промышленности, биржевые известия… Казалось, она готовилась не к путешествию, а к военному походу.

Лука слушал, мягко улыбаясь, и от строчки к строчке всё сильнее качал ухоженной красивой головой. «Нет, нет, не разрешено, невозможно, сие нельзя продавать…» Русские законы, увы, были сильнее британского здравомыслия. Точные карты — запрещены. Подробные путеводители — запрещены. Планы рудников — запрещены. Бюллетени о торговле, финансах, производстве — запрещены: «Оказалось, мистер Диксон годами не читает английских газет — они тоже здесь запрещены».

В лукавых глазах Луки заиграла ирония, и это единственная критика, которую он, смиренный торговец, позволял в адрес русских властей. Листер её угадала. «Но что же в таком случае есть?» Мистер Диксон, обрадованный вопросом, бодро извлёк из-под прилавка приготовленные для таких гостей тома — безобидные русские журналы, подшивку «Северной пчелы», стихи Байрона, собрание сочинений Шекспира, географический атлас мира, карту Санкт-Петербурга для путешественников («Самая общая, без подробностей», — прошептал на ухо), «Историю государства Российского» Карамзина… Выставлял одну за другой, охлопывал, подравнивал стопочки пухлыми руками. Видно, что он очень любил порядок.

В прошлом Диксон был врачом. В его светлом, звонком от чистоты магазине всё было словно в аптеке — разложено по местам, по темам, языкам и алфавитам. Книги золочёными корешками на крепких стройных полках, в равнобедренных треугольниках света, вычерченных светильниками, развешенными на равном друг от друга расстоянии. Он и сам походил на аптекаря — аккуратного и осторожного. Отсюда эта его улыбка, колкая ирония в глазах и взвешенные, словно на весах, слова, ни одного лишнего, ни одного опасного. Так и жил — подчинялся законам, ругал их глазами и потчевал развязных гениев разрешённой литературой.

«У мистера Диксона купила две маленькие карты Санкт-Петербурга и Москвы, опубликованные в Лондоне Обществом полезных знаний. Взяла также карту России, составленную Генеральным штабом, — она лучшая, но старая. Новая, сказал Диксон, будет опубликована только к Рождеству или после Нового года. Он показал нам также англо-русскую грамматику, написанную мистером Хёрдом, который возглавляет здесь ланкастерскую школу».

Мистера Хёрда в Петербурге именовали на русский манер Яковом Ивановичем Гердом. В 1817 году он приехал из Британии с просветительской целью — открыть филиал школы взаимного обучения, в которой старшие студиозы обучали бы младших. Начинания поддержал император, передал под училище здание, и Хёрд стал Гердом. «Его учение и грамматические пособия — весьма ходкий здесь товар», — сказал Диксон, хитро посмотрев на Анну. Она повертела книжку, перелистала: «Так и быть, заверните». Забавлялась ею в пустые дождливые вечерние часы, которых в осеннем Петербурге много.

Распрощавшись с симпатичным торговцем, в 11:45 выехали на Невский. Теперь он был другим — начищенным, посвежевшим, румяным, нахохленным, словно гвардии поручик, только вышедший от куафёра. Здесь всё было слегка военным — и жёлто-зелёные шеренги домов, и тоненькие деревца перед ними, похожие на бледных кадет, — им было неуютно, словно детям в казармах, они мучились, желтели, чахли, переставали расти. Между деревьями и домами — батальоны, полки военных чинов, всяких рангов и всяких родов.

Красиво вышагивали по гладким плитам тротуара, соревнуясь друг с другом в красоте и изяществе формы. Иностранцы дивились этому плац-параду, в деталях описывали молодцов в мундирах с тонкими балетными талиями, в облегающих рейтузах, блёстких эполетах и шляпах с петушьими перьями. Их мягкая поступь и серебряный звон лёгких шпор отчётливо слышны в мемуарах. Но в тех же мемуарах нет почти ничего о дамах, потому что путешественники их не замечали. Они порхали по Невскому полуденными мотыльками — блёклые, тихие, в полувоздушных платьях, паутине кружев, шляпках-кабриолетах, с зонтиками в любую погоду.

После двенадцати дня картина менялась. На Невском начиналась ярмарка тщеславия, ритм которой задавали первые столичные хвастуны — американки, кабриолеты, ландо, фаэтоны, дрожки-эгоисты, дорогие благородные экипажи с разноцветными кичливыми гербами на дверцах — листьями дуба, аканфа, колосьями пшеницы, орлами, львами, волками, единорогами… Если собрать все эти знаки и символы, получился бы занятный биологический атлас.

Иногда в этом дефиле участвовал император Николай Павлович. Он катался по Невскому проспекту с великой для себя и государства пользой — выявлял и примерно наказывал нарушителей регламента. Мог, к примеру, распечь боевого генерала лишь за то, что тот перепутал местами награды на своём мундире, грубо выругать чиновника за оторванную пуговицу и неправильно надетую шляпу. С прогулки царь приезжал всегда довольный и упокоенный.

Энн и Анна не слишком интересовались гербами, не искали случайных встреч с императором и остались холодны к ярмарке тщеславия. Сейчас их занимали архитектура и дорожное строительство.

За Аничковым дворцом, у Фонтанки, Анна вышла из кареты, чтобы рассмотреть деревянную брусчатку инженера Гурьева, лишившую Петербург голоса. Измерила плашки по линейке — ровно 8 дюймов в высоту и 14,5 дюйма в ширину каждая. Довольная, уселась в экипаж, и покатили дальше — к Александро-Невской лавре.

«Этот Уайттейкер ничего не знает, — накарябала Анна в блокноте, — церковь оказалась на ремонте, шла служба, слова её были нам непонятны». Уайттейкер и правда ничего не знал. Карманы его были набиты семечками, голова — скабрёзными анекдотами. Первыми он щедро делился с дворовыми девками, вторые приберегал для мужчин-иностранцев. Британским пуританкам ему нечего было предложить. Но парень стоил дёшево, был хитёр, легко переносил ругань и не обижался на затрещины. То, чего он не знал, Анне сообщил путеводитель: «В лавре среди прочего хранятся мощи Александра Невского в раке весом 1,5 тонны из чистого серебра, картины Рубенса, отрезы древних парчовых материй, облачения священнослужителей».

На обратном пути зашли в Казанский собор: «Красивый, светлый, хорошо освещённый. Когда мы вошли, там шла служба. Стояли словно зачарованные напротив священника, рядом с алтарём. Провели там около 30 минут. Потом зашли в часовую лавку к Нельсону — оставила ему на неделю мои часы».