Я стала приёмной мамой ребёнка с особенностями здоровья: три истории

До 5 апреля в Музее Москвы проходит «Выставка про ПНИ» — художественно-документальный проект о людях, норме и психическом здоровье. Документалист Юрий Козырев несколько лет фотографировал в психоневрологических интернатах. Одна из представленных на выставке работ — это серия «Семья». На снимках изображена семья Саши Альбертовской, которая усыновила и удочерила четверых детей с особенностями развития.

«Чтобы выпить чашечку кофе, я должна на каждый день запасти от двух до пяти рулонов туалетной бумаги, — говорит Саша. — Почему? Я просто отдаю их детям. Они разматывают, рвут — получается конфетти. В это время я могу выпить чашку кофе. Иногда даже полторы».

Команда проекта поговорила с тремя женщинами, которые так же, как и Саша, приняли в семью детей с ментальными особенностями. Они рассказали, как выглядит их повседневная жизнь, с какими страхами сталкиваются и чему их учит материнство.

«Внуки большие, я им уже не нужна, а этим детям — нужна». История Ирины

У меня есть взрослый сын сорока лет и две внучки. Шестнадцать лет назад из жизни ушёл младший сын — ему было всего двадцать. Он умер от рака.

По специальности я медик, но в медицине проработала всего семь месяцев. Потом меняла разные работы, пока не узнала об Арзамасском доме социального обслуживания для детей «Маяк». Там живут ребята от девяти лет и молодые взрослые до двадцати пяти лет с ментальными нарушениями: они не умеют говорить, ходить самостоятельно, одеваться или держать ложку в руке. В «Маяк» со всей Нижегородской области направляют детей с множественными нарушениями развития — чаще всего от них отказываются родители ещё в роддоме. 

Три года назад я устроилась туда на работу. Сначала хотела стать тьютором, но мне предложили должность младшего воспитателя, и я согласилась. До «Маяка» у меня был совсем небольшой опыт взаимодействия с детьми с особенностями здоровья: у знакомых сын был «солнечным ребёнком». Мы дружили и общались семьями — но это ещё в молодости. Когда я вышла на работу, страха перед подопечными не было. Я всем искренне сочувствовала и старалась помочь.

В группе, где я работала, было шесть мальчишек-подростков, среди них шестнадцатилетний Никита. Он мне сразу понравился: такой ласковый, контактный, хоть и озорничал иногда. И он похож на меня. Даже воспитатели это подмечали и говорили: «Да он твой!». 

Однажды я узнала, в какой день родился Никита. Так совпало, что именно в ту дату шестнадцать лет назад умер мой сын. Один год, один месяц, один день. Для меня это стало знаком: надо забирать парня! Да и в какой-то момент Никита уже сам начал проситься. 

Прежде чем оформить опеку, я прошла Школу приёмных родителей. Там нас регулярно спрашивали, насколько мы уверены в своём решении взять ребёнка в семью. Я всегда отвечала: «На сто процентов!» И сейчас, спустя более чем полгода после переезда Никиты, я свою уверенность не потеряла.

А через несколько месяцев, осенью 2025 года, я оформила опеку на Рому. Когда я забирала Никиту, Ромка завидовал своему товарищу, говорил: «Везёт тебе, Никита». Просил забрать его тоже, обещал «огород пахать», а у меня и огорода-то нет! Я решила, что справлюсь с двумя детьми, да и вместе им будет интереснее. 

Сейчас я уже не работаю в «Маяке», а посвящаю всё своё время детям. Это возможно, потому что в Нижегородской области поддерживают опекунов детей с инвалидностью: в апреле 2025 года был принят закон о возмездной опеке. Выплаты на каждого мальчика, включая вознаграждение, пособие и пенсию, составляют до 78 тысяч рублей в месяц в зависимости от группы здоровья ребёнка.

У парней одна комната на двоих, они осваивают бытовые навыки, учатся помогать по хозяйству, ухаживают за собакой Дуней. В семье они стали спокойнее. Когда я взяла Никиту, он мало разговаривал, но в доме пошёл прогресс, мальчик выучил новые слова. Спрашивает: «Ты меня любишь?» — «Люблю!» — «А Ромку?» — «И Ромку люблю». Ласкуши они. Рома рисовать очень любит. Мальчикам интересно проводить время вдвоём — общаются, хихикают. Когда спать укладываешь, они ещё поговорят, пошушукаются.

Когда я забирала Никиту, сын сказал: «Мам, лишь бы тебе не тяжело было». Но по моим ощущениям, после того как в моей жизни появились Никита и Рома, я стала бодрее, ощутила себя крепче и моложе. Теперь есть смысл вставать по утрам. Я снова стала мамой. Старшему ведь сорок лет, внуки тоже взрослые, я им уже не нужна, а этим детям — нужна.

Из-за ментальных особенностей Никита и Рома всегда останутся детьми, и сколько у меня хватит здоровья, я будут стараться отдавать им материнскую любовь, тепло и ласку. 

Я считаю, что не надо бояться детей с особенностями развития и ментальными нарушениями. Конечно, не без трудностей, но, если есть силы и желание, — пройдёшь через всё. Эти дети очень понимающие, ласковые, в них много доброты. И когда ты относишься к ним с любовью, они отдают ещё больше.

«Зачем в вашей семье появился вот этот дикарёнок?»: история Людмилы

Я всегда мечтала о большой семье. Так и вышло: кровных детей у нас двое — сын и дочь, они уже взрослые. У дочки четверо деток, а у сына скоро родится третий ребёнок.

Но когда старшие выросли, мы с мужем поняли, что нам по-прежнему хочется делиться любовью с другими детьми. Так в 2007 году мы впервые стали приёмной семьёй. Я сама пришла в опеку. Там мне предложили взять на время двухлетнего Диму, пока его мама отбывает срок в тюрьме. Я, не раздумывая, пошла с куратором в детское отделение. Дима удивил с первой встречи. Принесла какие-то сладости, раскраски, а он взял всё это и говорит: «А мы пойдём к тебе жить?» Через несколько дней мы забрали его домой. Документы были все на руках. Опеке только оставалось подготовить и подписать постановление о принятии ребёнка в семью.

Я была совершенно не подготовлена к тому, чтобы стать приёмной мамой, в то время специальных курсов ещё не было. А ребёнок оказался с огромной педагогической запущенностью. Его действия нередко пугали: он мог при игре замахнуться молотком на ребёнка, мог пнуть. Говорил очень плохо, повторял: «Хочу пипешки». Мы не могли угадать, что же он просит: пельмешки? И только спустя время выяснили, что это «бэпэшки»: лапша быстрого приготовления, потому что, видимо, только ей его и кормили. 

В детском саду ругались: вот он такой-сякой, его учить надо… Родственники косо смотрели: «Зачем в вашей семье появился этот дикарёнок?» Я всегда говорила: «Подождите, всё придёт, мы всему научимся, дайте нам время». Так и произошло: к пяти годам он стал ласковым, воспитанным мальчиком. Всё учил остальных детей: «Говорите не мама, а мамочка». И сам звал меня только так. Как только мама Димы отбыла срок, он вернулся к ней. Сейчас ему уже двадцать лет, у него всё хорошо, мы поддерживаем с ним связь через соцсети.

После опыта с Димой я снова задумалась о ребёнке. И не один раз. Сейчас в нашей семье воспитываются семь приёмных ребят: семнадцатилетний Егор; двойняшки Денис и Максим, им по тринадцать лет; двойняшки Вера и Надя, им тоже по тринадцать лет; восьмилетняя Вероника и четырнадцатилетняя Шурочка, которую мы забрали из «Маяка» осенью прошлого года. 

В Арзамасе мы являемся временно-ресурсной семьёй. Если ребёнка по каким-то причинам изымают из кровной семьи, то он попадает не в приют, а к нам, пока решается его дальнейшая судьба: идёт поиск приёмных родителей или родственников, которые могут заняться воспитанием. Ситуации могут быть разными — например, одинокая мама легла в больницу, а остаться с детьми некому. Тогда мы даём малышам временный дом.

Десятимесячного Егора мы взяли в семью через полгода после Димки. Уже потом выяснилось, что у него есть особенности здоровья. С ним тоже было нелегко: мы столкнулись с нарушениями поведения и гиперактивностью. Воспитание давалось с трудом, но тоже все преодолели. Сейчас Егор учится на механика в агротехническом техникуме.

Двойняшек Веру и Надю мы забрали новорождёнными, мама оставила их в роддоме. В возрасте трёх с половиной лет забрали двойняшек Дениса и Максима. Девочки и мальчики родились в один год с разницей в два дня, поэтому мы смеёмся, что у нас четверняшки. Каждый раз опека сама выходила на нас и предлагала взять деток со словами: «Мы знаем, что вы вытянете». 

Так и с Вероникой случилось: позвонили и предложили забрать из приюта. Приехали в Дзержинск познакомиться — и вынесли нам такую маленькую десятимесячную пухленькую девчушку. Огромные глаза — прямо пуговки. Она нас очаровала. У неё был под вопросом синдром Дауна, но диагноз не подтвердился.

В прошлом году мы с детьми показывали в «Маяке» спектакль. Там в одной из комнат я увидела четырнадцатилетнюю Шурочку с синдромом Дауна. Меня поразило, как перед тихим часом она аккуратно сложила свои вещи на стульчик и стала помогать другой девочке раздеться. Я поняла: вот мой ребёнок! Такой ласковый, нежный — и готов давать любовь. В ноябре мы забрали Александру домой. 

С домашними она сразу подружилась, ко всем подходит, обнимается. Дома везде как хвостик за мной ходит. Дети ей помогают во всём. Раньше Шурочке было непросто пользоваться туалетом: в интернате были горшки или биотуалеты, которые стояли около кроваток, и у девочки не было понимания, что нужно ходить в другую комнату. Сейчас она сама пользуется им, научилась мыть руки, освоила другие бытовые навыки. Впечатление такое, как будто она всегда с нами жила.

Чисто технически в нашем случае оформление документов и подготовка не заняли много времени и сил. Но очень важно, чтобы приём ребёнка в семью был обдуманным и взвешенным шагом. В нашей семье всё серьёзно. Если мы взяли ребёнка, то он наш до капельки, несмотря ни на какие трудности. Во всех делах меня поддерживал муж: мы растим всех детей вместе.

Если вы планируете взять в семью приёмного ребёнка, тем более с особенностями в развитии, то нужно сто раз подумать. Обязательно нужно заручиться поддержкой близких — супруга, детей. Если кто-то будет против, семья разрушится. Посещайте школу приёмных родителей, общайтесь с опытными приёмными родителям. И конечно, помните: дорогу осилит идущий.

«Нужно научиться любить их настоящих». История Аллы

Меня зовут Алла, мне сорок семь лет. У меня большая семья — муж и восемь детей, мы живём в Балашихе. Четверо кровных: старшим уже двадцать пять и двадцать лет, от двадцатилетней дочери есть внук. Ещё две девочки — восьми и семи лет. И четверо приёмных: Соне десять, Егору шесть, Дарине семь и Милене четыре года.

К решению взять приёмных детей нас подтолкнула трагедия. Погибли наши близкие друзья, и мы хотели взять под опеку их детей, но нашлись другие родственники. А мысль уже не отпускала. Мы с мужем поняли, что можем помочь другим детям, которым не хватает семьи. Так мы пришли в Школу приёмных родителей фонда «Дорога жизни».

Честно говоря, брать детей с особенностями мы изначально не планировали. Я была не готова. Но потом увидели в базе анкеты трёхлетнего Егора и шестилетней Сони из Кемеровской области и поняли — это наши дети. После этого я устроилась на работу в детский дом, чтобы быть ближе к тем, кому нужна помощь. Оттуда мы с мужем забрали ещё двух сестёр — пятилетнюю Дарину и двухлетнюю Милену. 

Нам говорили, что у детей первая и вторая группы здоровья. У Дарины никаких проблем нет, а вот у других детей диагнозы начали проявляться уже дома, спустя примерно год. Соне поставили умственную отсталость в лёгкой степени. С Егором история ещё не завершена, но есть предпосылки ментального расстройства. У младшей, Милены, похоже, фетальный алкогольный синдром — есть и стигмы, и отставание в развитии. Мы стараемся это компенсировать. Посещали психолога, реабилитационные занятия. А ещё Милена тянется за остальными детьми в семье, и, хотя есть трудности с учёбой, она старается, подражает старшим детям.

Самым важным для нас стала Школа приёмных родителей. Для меня, многодетной мамы с медицинским образованием, было неожиданностью, насколько информация оттуда расходилась с моим прежним опытом. Меня учили не «воспитывать», меня учили понимать детей, переживших утрату. Нам рассказали, что сексуализированное поведение, агрессия, страхи, воровство — это не «плохой характер» и не обязательно психиатрический диагноз. Это язык боли, на котором говорит ребёнок, переживший утрату. Без этого знания я бы, возможно, сдалась. Помню, нас попросили нарисовать образ будущего ребёнка, а потом разорвать рисунок. Куратор сказала: «Они никогда не будут такими, как вы их представляете. Они другие. Нужно научиться любить их настоящих». Это был болезненный, но самый важный урок. 

Поэтому, когда в первый месяц было невыносимо тяжело, я вспоминала эти слова. Егор сидел молча, отказывался от еды, заходился в истерике от звука льющейся воды, боялся принимать ванну. Мы не знаем точно почему, но у меня есть предположение, что Егор переживал раньше опыт жестокого обращения. Соня незаметно брала чужие вещи. Я звонила куратору и плакала: «Ничего не получается!» Мне отвечали: «Подожди. Дай им время». И мы ждали.

Самым сложным стало принять, что диагнозы — это надолго, а иногда и навсегда. Фетальный алкогольный синдром, например, — это не болезнь, которую можно вылечить. Это особый путь, требующий бесконечного терпения. Когда нам начали ставить диагнозы, для всей семьи это был шок, принять это очень сложно. Но мы как-то смирились и стали с этим жить. Пока справляемся.

Справиться помогают чёткий режим и обязанности, распределённые на всех. Кто-то накрывает на стол, кто-то загружает посудомойку, каждый убирает свою зону. Дети сами всё делают. А ещё меня поддерживает общение с другими приёмными семьями. Это бесценно — знать, что ты не один, что твои чувства и трудности понятны без слов, что можно просто выговориться и получить совет от тех, кто в теме.

Общество не всегда понимает. Видя столько детей, люди думают: «Зачем? У тебя же есть свои!» Были и обвинения, что мы «обогащаемся». У нас простая опека, выплаты небольшие, их не хватает, чтобы целиком покрыть все расходы на хорошее питание, одежду, специалистов. Бывали и конфликты в саду, когда проявлялось проблемное поведение, связанное с травмой сиротства. Я чувствую, что со мной иногда разговаривают как с человеком второго сорта. Но я держу оборону. Я ничего плохого не делаю, с гордо поднятой головой защищаю свою семью. Я — львица.

Женщинам, которые думают об усыновлении ребёнка с особенностями, я хочу сказать честно: это колоссальный труд. Прежде всего это принятие: принять ребёнка таким, какой он есть, и принять себя. Ты смотришь на ребёнка, внешне он такой же, как все, и чего-то ждёшь. А потом понимаешь, что у него есть предел в зависимости от особенностей его здоровья. Соне десять лет, а её уровень — подготовительная группа детского сада. Самое тяжёлое — принять это. Ничего не требовать, когда окружающие не понимают и осуждают. Это надо прочувствовать.

Прежде чем решиться, хорошо оцените свои ресурсы. Жизнь перевернётся. Будут откаты назад, злость на себя, долгая адаптация. Через это проходят все. Но, пройдя этот путь, ломая себя, ты даёшь детям шанс на хорошую жизнь. Это того стоит.

Я всё равно не представляю своей жизни без детей и черпаю силы в их успехах и достижениях. Моя старшая дочь — спортсменка, занимается фигурным катанием, и мы всех детей «поставили» на коньки, они ходят на занятия вместе с ней. Пусть это и не профессиональный спорт, но приятно смотреть на то, как у них получается. Мы любим вместе гулять, ходим в театры. Конечно, всегда хочется большего, но моральные и материальные ресурсы ограничены, и мы не жалуемся. 

О будущем я стараюсь не задумываться. С кровными детьми я вижу потенциал. Здесь же строить планы тяжело. Мы живём сегодняшним днём. То, что нам дано, — с этим и работаем. 

Что помогает не сдаваться? Маленькие победы. Радость — в мелочах, в новых умениях детей, которые для нас огромный прогресс. Видеть, как они открывают для себя мир, как в их глазах появляется доверие и тепло — ради этого всё. И слова моих взрослых детей, которые сказали когда-то: «Мама, мы справимся». Они стали нашей главной опорой. Когда чувствуешь, что твоя семья — это команда, появляются силы идти дальше, даже в самые трудные дни.